Зал славы рок-н-ролла. Канадский поэт, писатель, певец и автор песен Леонард Норман Коэн родился 21 сентября 1934 года.

Зал славы рок-н-ролла

Дорогие друзья! 21 сентября 1934 года в Монреале, в Канаде, родился прозаик, поэт, автор и исполнитель собственных песен Леонард Норман Коэн.

Leonard Cohen – «Hallelujah» (Live In London)

Его отец, Натан Коэн, имевший польские корни, был владельцем известного магазина одежды и умер, когда Леонарду было девять лет. Мать была иммигранткой из Литвы. Родные Леонарда, как и другие евреи с фамилиями Коэн, Кац и Каган, считаются потомками храмовых священнослужителей. Сам Коэн вспоминает об этом так: «У меня было очень мессианское детство. Мне сказали, что я потомок первосвященника Аарона». Он ходил в еврейскую школу, где учился вместе с поэтом Ирвингом Лайтоном.

В 13 лет, чтобы произвести впечатление на девушку, он впервые взял в руки гитару, но через два года играл уже настолько прилично, что мог выступать в местных кафе. В 15 лет он открыл для себя испанского поэта Гарсиа Лорку, который поразил его воображение. За дипломом о высшем образовании Леонард поехал в Англию. Быстро сориентировавшись, он тут же собрал кантри-трио, которое называлось "Buckskin Boys". Параллельно начал запоем сочинять стихи и стал своим человеком в местной поэтической богеме. В 1951 году Коэн поступил в университет Макгилла, где стал президентом Канадского университетского общества межколлегиальных дебатов. В то время наибольшее влияние на него оказали Уильям Йейтс, Уолт Уитмен и Генри Миллер. Окончив университет, Коэн проучился один семестр в юридической школе Макгилла и один год в Колумбийском университете.

В начале 1960-х годов Коэн вёл практически затворническую жизнь. Переехав на греческий остров Идра, он писал опубликованные затем романы "The Favourite Game" («Любимая игра») и "Beautiful Losers" («Прекрасные неудачники»). Первый из них представляет собой автобиографический роман воспитания о молодом человеке, который постигает свою личность через написание книг.

Проза Коэна принесла ему международное признание. Журнал "Boston Globe" на публикацию второго романа откликнулся рецензией, полной дифирамбов: "Джеймс Джойс не умер, – утверждал восторженный критик. – Он живет в Монреале и зовут его Леонард Коэн". На сегодняшний день каждый из его романов разошелся тиражом более 800 тысяч экземпляров.

К этому времени немалым спросом начали пользоваться и его песни, которые он не переставал писать вот уже пятнадцать лет. Коэн, уже успевший обзавестись семьей, решил направить свою судьбу в совершенно другое русло. В 1967 году он вернулся в Соединенные Штаты и обосновался в Нэшвиле.

Вскоре Леонард стал заметной фигурой в компании американского художника Энди Уорхола. Сам Уорхол позднее утверждал, что одна из его протеже, певица Нико, сильно повлияла на музыкальный стиль Коэна. Вывести его карьеру на новую – музыкальную – орбиту помогла звезда фолк-рока 60-х Джуди Коллинз (Judy Collins). Для своего альбома 1966 года "In My Life" она записала две его композиции, "Suzanne" и "Dress Rehearsal Rag". Песня "Suzanne" оказалась невероятно популярной и надолго обосновалась в радиоэфире, оставшись к тому же одним из самых известных хитов в карьере Коллинз. Это прибавило музыканту решимости и самому попробовать себя на сцене, благо, знакомств среди фолк-певцов у него уже было предостаточно, и чем живет артистический мир он хорошо знал.

Judy Collins welcomes Leonard Cohen to her PBS TV concert performance in this video clip from January 1976.

В том же году, после выступлений на нескольких фолк-фестивалях, он познакомился с продюсером Джоном Хаммондом и получил возможность записать свой первый альбом «Songs of Leonard Cohen» («Песни Леонарда Коэна»), куда, среди прочих песен, вошла и «Сюзанна», уже в исполнении самого Коэна. Альбом был восторженно принят в фолк-кругах и его композиции продержались в топе американских чартов более года, хотя и не принесли Коэну большого коммерческого успеха. За этим последовали альбомы «Songs from a Room» («Комнатные песни» с известными композициями «Bird on the Wire» — «Птица на проводе» и «The Partisan» — «Партизан»), «Songs of Love and Hate» («Песни любви и ненависти»), «Live Songs» («Живые песни»), и «New Skin for the Old Ceremony» («Новая кожа для старой церемонии»).

Leonard Cohen – «Dress Rehearsal Rag» (Official Audio)

В ранние годы его песни основывались на фолк-музыке, в 1970-х тяготели к поп-музыке и кабаре. С 1980-х Коэн пел низким голосом под сопровождение музыки с синтезаторами и женским бэк-вокалом. Его песни часто эмоционально тяжелые и со сложными текстами. Среди тем, о которых пел Коэн: религия, одиночество, сложные отношения между людьми.

В 1984 году мир услышал один из крупнейших коэновских хитов — песню Hallelujah («Аллилуйя») с альбома «Various Positions» («Разные позиции»). Звукозаписывающая студия «Columbia Records» отказалась распространять альбом в США, где популярность Коэна в последние годы была не слишком высокой. Вообще, с течением времени музыка Коэна стала пользоваться большим спросом в Европе и Канаде. Однажды он иронически заметил, что потрясён той скромностью, с которой американские компании рекламировали его записи. В 1986 году Коэн сыграл в эпизоде «French Twist» телесериала «Полиция Майами».

Leonard Cohen – «First We Take Manhattan» (Official Video)

В 1988 году, с выходом альбома «I’m Your Man» («Я твой мужчина»), стиль Коэна радикально изменился. На первый план вышли синтезаторы, а лирика сменилась сарказмом, горечью и критикой окружающей действительности. Этот альбом стал самым успешным со времён «Songs of Leonard Cohen», а три песни оттуда — титульная, «First We Take Manhattan» («Вначале мы захватим Манхэттен») и «Everybody Knows» («Об этом знают все») — вошли в число его наиболее популярных композиций.

Leonard Cohen – «Everybody Knows Live» (1988)

В «Everybody Knows», написанной совместно с Шэрон Робинсон, Коэн поёт о социальном неравенстве, царящих в мире лицемерии, лжи и предательстве:

Все знают, что война окончена,

Все знают, что наши проиграли,

Все знают, что битва была предрешена,

Бедные остались бедными, богатые стали ещё богаче.

Вот как это происходит.

Все знают.

…

Все знают, что лодка дала течь,

Все знают, что капитан солгал,

У всех есть это странное чувство,

Будто их отец или собака умерли.

…

Все знают, что вы в беде,

Все знают, через что вы прошли,

От кровавого креста на вершине Голгофы

До пляжей Малибу…

 

и делает мрачные прогнозы на будущее (мотив, который получит своё развитие в песне «The Future»):

Все знают, что грядёт чума,

Все знают, что она движется быстро,

Все знают, что обнажённые мужчина и женщина,

Всего лишь сияющий артефакт прошлого,

Все знают, что всё мертво,

Но на твоей кровати будет установлен счётчик,

Который раскроет то,

Что все знают и без него.

Leonard Cohen – «The Future» (Natural Born Killers)

Леонард записывал один популярный альбом за другим, варьируя аранжировки от минималистичного фолк-рока до синтезаторных сюит с мягким женским бэк-вокалом, но в 1994 году решил оставить сцену. Долгих пять лет он жил в дзэн-буддийском монастыре, приняв имя Jikhan, означающее «молчание», и вернулся с новым альбомом лишь в 2001-м году.

В 2008 году Коэн объявил о начале давно ожидаемого концертного тура, первого за последние 15 лет. Он стартовал во Фредериктоне, продолжился в различных городах Европы и Канады, включал выступления на фестивале "The Big Chill" и джазовом фестивале в Монреале и получал восторженные отзывы критиков. Подлинную овацию вызвало исполнение песни "Hallelujah" на Глэстенберийском фестивале во время заката. 7 октября 2010 года состоялся первый и единственный концерт Леонарда Коэна в России, с огромным успехом прошедший в Кремле. Перед началом концерта у Кутафьей башни была давка, а в Александровском саду очередь на вход растянулась на две сотни метров.

Leonard Cohen – «Hallelujah» (Live at Glastonbury) (Official Lyric Video)

Песни и поэзия Коэна оказали большое влияние на многих поэтов-песенников и музыкантов. Леонард Коэн введен в «Канадский музыкальный зал славы», является Офицером Ордена Канады и Компаньоном Ордена Канады – высшая награда для гражданина страны. На песни Леонарда Коэна существует множество кавер-версий. В 2011 году ему присуждена Премия Принца Астурийского.

Коэн был введён в американский Зал славы рок-н-ролла – в знак вхождения его «в высший эшелон наиболее влиятельных музыкантов эпохи».

Коэн часто говорил о том, что написание песен для него – тяжёлый процесс. Одна лишь песня "The Future", по его словам, переписывалась десятки раз. В одном из интервью Коэн рассказал следующую историю: "Несколько лет назад мы с Бобом Диланом пили кофе в Париже. В то время он исполнял песню "Hallelujah" на своих концертах и спросил меня, сколько времени ушло на её написание. Я сказал: «Два года, почти целиком». Он был в шоке. Затем мы заговорили о его песне "I And I", и я спросил: «Сколько времени ты потратил на то, чтобы написать её?» Он сказал: «Практически 15 минут». Я чуть не упал со стула. И самое смешное в том, что я соврал. На самом деле, на "Hallelujah" ушло почти 5 лет. Конечно, и он соврал. У него, наверное, ушло минут десять".

Леонард Коэн не оставлял сцену до самой смерти, которая настигла его 7 ноября 2016 года. Он ушёл в возрасте 82 лет в своём доме в Лос-Анджелесе, а о смерти было объявлено 10 ноября 2016 года. В этот же день он был похоронен на еврейском кладбище Шаар Хашомайим в Уэстмаунте (Монреаль, Канада).

С уваЖЕНИем, Гимер.

Leonard Cohen – You Want It Darker (2016)

1. “You Want It Darker”

2. “Treaty”

3. “On the Level”

4. “Leaving the Table”

5. “If I Didn’t Have Your Love”

6. “Traveling Light”

7. “It Seemed the Better Way”

8. “Steer Your Way”

9. “String Reprise/Treaty”

Two of the tracks feature a collaboration between the Cantor of Congregation Shaar Hashomayim and the Shaar Synagogue Choir conducted by Roi Azoulay.

 

Leonard Cohen's 14th studio album feels like a pristine, piously crafted last testament, the informed conclusion of a lifetime of inquiry.

Leonard Cohen has been bidding his farewell for decades, since before we ever met him. In 1966, he opened Beautiful Losers—his mystical, lysergic, gleefully obscene second novel—with the sunset plea, “Can I love you in my own way? I am an old scholar, better-looking now than when I was young. That’s what sitting on your ass does to your face.” He was just 32 then, rakish without ravaging, not yet celebrated for pairing wry, elegant sacrilege to folk melodies—a year before courting “Suzanne,” 18 from raising his “Hallelujah.” But even then, he was conscious and deferential to the light waning around him.

Which is a placidity his followers don’t always share; what other 82-year-old artist could possibly acknowledge his impending mortality and alarm his fans enough to recant? After The New Yorker’s remarkable recent profile quoted him as “ready to die”—depicting a mentally dexterous, physically frail ascetic “confined to barracks” in Los Angeles, solemnly tidying his affairs—Cohen took pains to console his fans, with familiar drollness: “I’ve always been into self-dramatization. I intend to live forever.” But even as he demurs, it’s hard not to play his 14th studio album, You Want It Darker, and hear a pristine, piously crafted last testament—a courtly act of finality that extends to the title. (Notice it’s not a question; it’s a prescription.)

Cohen has always kicked up his heels in the ambiguities of love and spirituality—casting prayers to the carnal, getting off on enlightenment. And so this new darkness he offers has dimensions instead of declaratives—it feels, in turn, to lyrically reference the encroaching blackness of death, the insularity of plumbing the soul ever-deeper, a fresh fatalism toward the spinning world. “I’m leaving the table/I’m out of the game/I don’t know the people/In your picture frame,” he laments, achingly, on “Leaving the Table,” over a warm and minimal waltz. Later, he intones, “I’m traveling light/It’s au revoir/My once so bright/My fallen star” (“Traveling Light”). It’s delivered with a wink, and no more dramatically brooding than his past work, but it is inescapably morbid; every track is vivid yet still enigmatic as it conjures loss and lamentation of some variety.

This darkness also apparent in the newly fathomless boom of his baritone, which already stripped the floorboards on recent albums Old Ideas and Popular Problems. Whereas the rough edges of his younger, nasal reediness suggested chic bohemian nonchalance, now his low caroling is edged in defiance, and Darker’s production is singularly complementary to it. When he imagines, not so subtly, the stars above him losing light (“If I Didn’t Have Your Love”), his intoning dips below cherubic organs, hinting at what these enamored lyrics soon reveal—that this bright devotional is of the spiritual sort, hewing closer to his past career as a monk than as an Olympic-level ladies’ man. (The most jarring thing about Darker is how utterly devoid of lust it is.) The gracious, spare production adds to the spell—contributed by his son, Adam Cohen, who almost wholly replaces his father’s proclivities for tinny keyboards and stately, gospel-esque female harmonies in favor of violins, warm acoustic guitar, and a cantor male choir. The elder Cohen’s familiar scaffolding of flamenco-influenced guitar remains, a bridge to history.

Cohen is not a songwriter who panders; he speaks above us, sometimes quite literally to higher forms, but also to universality instead of common denominator. Topicality, to him, remains somewhere around the Romantic era. But Cohen is also keen to experiment here. He embraces spry, rootsy bluegrass strings on “Steer Your Way,” which nods back in a few directions—to his college stint in a country band, to 1971’s Songs of Love and Hate (which featured Charlie Daniels on fiddle), to brighter moments on Popular Problems. The album’s final track, for the first time, is a string reprise; it bows out “String Reprise/Treaty,” Cohen’s difficult conversation with his higher power (“I wish there was a treaty we could sign/It’s over now, the water and the wine/We were broken then, but now we’re borderline”) with delicate, mournful dignity.

The album’s heart is exposed early, and plainly, in the title track. Its religious tones veer toward disdainful (“If you are the dealer/I’m out of the game/If you are the healer/I’m broken and lame”) but his oaky growl quickly becomes rapturous. Three times, as the choir drops out, he chants, “Hineni Hineni”—a Hebrew cry of devotion, the reply of a ready worshipper who hears their calling from God and is ready to act in service. Often, it’s the service in the afterlife. His is not a yelp of fervor, or excitable in any shade; the moment is his most quaking, sunken baritone delivery on the album—so deep, it would sound sinister without such compassion imbuing it. It’s the informed conclusion of a lifetime of inquiry. Hopefully, it is one holy dialogue of more still to come. But in this moment, he sounds satisfied; he has loved us in his own way, and he is ready for what awaits him next. But that doesn’t mean we are. --- Stacey Anderson, pitchfork.com

 

download (mp3 @320 kbs):

mediafire