«Антисоветскую заморскую отраву
Варил на кухне наш открытый враг.
По новому рецепту как приправу
Был поварам предложен пастернак.
Весь наш народ плюет на это блюдо:
Уже по запаху мы знаем, что откуда!»
Сергей Михалков.
Всенародная травля
Пастернака удалась и благополучно окончилась смертью поэта!
Провожавшие поэта в
последний путь, смотрелись, в окружении кагэбэшного оцепления, как опасные
заговорщики, отщепенцы, недобитая интеллигенция и пособники запада…
Стране Пастернак был
не нужен, всенародного ликования по смерти поэта организовано не было, но
Политбюро ЦК вздохнуло с облегчением – нет человека, нет проблем.
Вот что вспоминал об этом сын Хрущёва – Сергей Никитич -
«Рак, Спартак и
Пастернак (Отступление десятое)»
«До последнего Отдел культуры ЦК и Союз
писателей надеялись, что все как-нибудь обойдется. Даже накануне вынесения
решения Нобелевским комитетом они полагали, не имея к тому никаких серьезных
оснований, что премию, если и дадут, то не одному Пастернаку, а на пару с
Шолоховым. Правда, готовились и к «худшему»: в случае присуждения премии одному
Пастернаку предлагалось побудить его от нее отказаться мирно, без скандала.
Поручили уладить это дело соседям поэта по Переделкино, писателям Константину
Федину и Всеволоду Иванову. Надежды не оправдались. Нобелевский комитет
проголосовал, и 23 октября 1958 года Борис Пастернак стал Нобелевским
лауреатом. В тот день в Кремле заседал Президиум ЦК КПСС, обсуждали тезисы
доклада на ХХI съезде КПСС «Контрольные цифры развития народного хозяйства СССР
на 1959–1965. По всей видимости, после этого вопроса, интересовавшего
присутствовавших куда больше Пастернака, Суслов проинформировал членов
Президиума ЦК о Нобелевской премии за «Доктора Живаго». Судя по косвенным
свидетельствам, Михаил Андреевич предлагал постараться склонить Пастернака к
отказу от премии, а если не получится, то только тогда принимать более
решительные меры: опубликовать в «Правде» фельетон, побудить писателей обсудить
«личное дело» Пастернака, в крайнем случае – исключить его из Союза писателей.
Особого интереса слова Суслова не вызвали, никто его не поддержал, но никто и
не возразил
Проголосовали дружно
и, доверив Суслову самому заниматься деталями, пошли дальше по повестке дня.
Тем временем
Переделкино гудело, вокруг дачи Пастернака сгрудились иномарки с ненашими
номерами, за ними толпились любопытные, как писатели, так и неписатели.
Пастернак сиял, как сияют все новоиспеченные лауреаты, однако на вопросы
отвечал осторожно: «Я очень рад полученному известию и ожидаю, что мою радость
разделят власть и общественность, нечасто член советского общества
удостаивается столь высокой чести». Поколебавшись, Борис Леонидович добавил:
«Не исключаю и того, что меня ждут неприятности». Неприятности начались уже на
следующий день. На дачу к Пастернаку «по-соседски» заглянул Константин Федин и
озвучил как бы от своего имени спущенное ему из аппарата Суслова предложение.
Пастернак разволновался, сказал, что посоветуется с другим своим соседом и
старым приятелем Всеволодом Ивановым. Только тогда он примет решение. Напомню,
что Всеволод Иванов, наравне с Фединым, был задействован «в операции».
Договорились встретиться ближе к вечеру. В ЦК не сомневались в успехе – Федин с
Ивановым не подведут. Однако подвели. В установленное время Пастернак не
пришел.
Доложили Суслову. Он
распорядился действовать. 26 октября в «Правде» появилась статья Дмитрия
Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка».
Заславского все хорошо знали, он не писал, а излагал спущенные ему сверху,
тезисы. Так дело «Доктора Живаго» из ординарного перешло в категорию
экстраординарного. Содержание романа уже окончательно перестало кого-либо
интересовать.
Значительная часть
писателей тоже не испытывала к Пастернаку теплых чувств, и теперь они
почувствовали, что настало их время. 27 октября 1958 года собрали расширенное
заседание Президиума Правления Союза писателей СССР, совместно с оргкомитетом
еще только формировавшегося Союза писателей России и руководством Московской
писательской организации. Пригласили и Пастернака, но он прийти отказался.
Вспоминает поэт
Ваншенкин - На заседании, кроме членов Президиума (тогда это так называлось)
Правления Союза писателей, присутствовал заведующий Отделом культуры ЦК КПСС
Дмитрий Поликарпов. Началось обсуждение. Нужно сказать, что в последние годы
Пастернак опять стал печататься – в “Знамени”, в альманахах “День поэзии”,
“Литературная Москва”. А до этого был большой перерыв. В 1946 году, после
известных документов по поводу журналов “Звезда” и “Ленинград”, зацепили и
Пастернака. Итак, обсуждение. Мне было странно, что его называют декадентом.
Для меня этот термин всегда связан с невероятно далекой, дореволюционной порой.
Звучали такие слова, как “провокация”, “возня”, “клевета”, “ненависть”. Самое
же удивительное – но тогда почти никому это удивительным не казалось, – что
большинство присутствующих не читали роман… Некоторые вообще не могли уяснить
смысл происходившего. Один седовласый аксакал воскликнул: “Слушаю, слушаю и
никак не могу понять – при чем здесь Швеция?!” Но ведь выступали, осуждали…
Объявили короткий перерыв, снова заседание однообразно продолжилось.
«Дверь из зала отворилась, и появился главный
редактор “Знамени” Вадим Кожевников. Засунув руки в брючные карманы, он с
независимым видом сделал круг по вестибюлю и остановился против нас, вернее,
против Твардовского. – Что же ты, Саша, – сказал он своим высоким, как бы
дурашливым голосом, – роман то этот хотел напечатать? Твардовский ответил почти
брезгливо: “Это было до меня, но и прежняя редколлегия не хотела. Ты знаешь”. –
Хотел, хотел. – А вот ты, коли на то пошло, стихи его напечатал. – Стихи? –
переспросил тот. – Ерунда, пейзажики. И вдруг из зала вышел Поликарпов. Вид у
него был хмурый, озабоченный. Он повернул было направо, вглубь здания, но,
увидев нас, подошел и решительно попросил пройти с ним вместе – на несколько
минут. Он пошел впереди нас по узкому коридору, прямо в кабинет, который все
еще называли “фадеевским”. Мы вошли, и он тут же, не приглашая садиться,
спросил у Твардовского: – Так нужно исключать или нет? – Я уже сказал, –
ответил Твардовский. – Вы? – к Сергею Сергеевичу. – Я того же мнения. – Вы? – к
Рыленкову. – Дмитрий Алексеевич, он такой лирик! – завосхищался тот… Я тоже
сказал, что против исключения.
На этом заседании
«отщепенец Пастернак» (так сказано в постановлении) был исключен из членов
Союза писателей, а знаменитая в те времена писательница Галина Николаева пошла
еще дальше, заявив, что «этот человек не должен жить на советской земле».
Подобного поворота событий, спущенные из ЦК инструкции не предусматривали, и
Поликарпов на слова Николаевой особого внимания не обратил, не понял, что
скандал вокруг Пастернака начинает выходить из-под контроля.
После заседания в
правлении Союза писателей «план Суслова» сработал.
По мнению же Отдела
культуры ЦК, требовалось заручиться осуждением Пастернака не только
руководством Союза писателей, но и всеми писателями. Общее собрание писателей
назначили на 31 октября 1958 года. Дубовый зал ЦДЛ всех вместить не мог –
большой зал еще только проектировали, – и решили арендовать зал Дома кино,
Еще не отвыкший от
«сталинской» дисциплины, Поликарпов не учел ни того, что времена изменились, ни
того, что слишком многие из приглашенных жаждали посчитаться с Пастернаком,
одни – из давней лично-литературной неприязни, другие – из зависти, пусть к
несостоявшемуся, но Нобелевскому лауреату, третьи – чтобы выслужиться. Как
водится, выступавших намечали заранее. От желающих «бросить камень в
Пастернака» отбоя не было. Поликарпов бы справился с рвавшимися в бой «своими»,
но все карты спутали ретивые «комсомольцы». В тот же «роковой» день, 29 октября
1958 года, на юбилейном пленуме молодежной организации, посвященном 40-летию
комсомола, ее первый секретарь Семичастный неожиданно для всех обрушился с резкой
бранью на Пастернака, сравнил его со свиньей и заявил, что «Пастернак – это
внутренний эмигрант, и пусть бы он действительно стал эмигрантом. Я уверен, что
и общественность, и правительство никаких препятствий бы ему не чинили…»
Доклад Семичастного на
следующий день напечатала «Правда», и его слова прозвучали директивой к
действию. Зачем и почему Семичастный потребовал высылки Пастернака за границу,
когда скандал пошел на спад и уже после отказа последнего от премии, судить не
берусь. О лишении Пастернака гражданства в руководстве страны не заикался даже
Суслов.
Однако
писатели-недоброжелатели Пастернака восприняли слова Семичастного как сигнал к
началу открытой травли образца 1930-х годов. Они жаждали крови. Итак, 31
октября 1958 года московские писатели собрались на улице Воровского.
Стенограмма этого заседания, насколько мне известно, опубликована дважды, в 9-м
номере журнала «Горизонт» за 1988 год, а затем в книге «С разных точек зрения.
“Доктор Живаго” Бориса Пастернака» (М., Советский писатель, 1990). Дорого бы
дали многие наши литераторы за то, чтобы эта стенограмма исчезла, растворилась,
сгорела. Что бы тогда можно было о себе порассказать… Но стенограмма не
сгорела.
Вот как описывает
это, «большое», собрание литературный критик Лазарь Лазарев -
«Тон задал в пространной вступительной речи
председательствовавший на собрании Сергей Сергеевич Смирнов. Главным,
многократно повторенным словом в речи Смирнова было «предательство», в
обличительном раже он даже пустил в ход кровавую формулу «враг народа», после
XX съезда как будто бы изъятую из политического лексикона. А дальше
пошло-поехало. Самым омерзительным, самым гнусным, самым политически опасным
было выступление Корнелия Зелинского. Он требовал расправы уже не только с
Пастернаком, но и с теми, кто высоко оценивал его талант, кто хвалил его, он
доносил на филолога Вячеслава Иванова (это тот самый Вячеслав Иванов, которому
в самом начале поручили уговорить Пастернака отказаться от премии. – С. Х.)
призывал: “Этот лжеакадемик должен быть развеян”». Как и у Ваншенкина, у
Лазарева «сложилось впечатление, что большая часть выступающих “Доктора Живаго”
не читали, поэт и драматург Софронов так прямо и сказал, но это не играло
никакой роли, ничего не значило – достаточно было того, что роман напечатан за
рубежом и получил Нобелевскую премию». «Но страшнее выступающих был зал –
улюлюкающий, истерически-агрессивный.
Ваншенкину
запомнилось, что когда Смирнов произнес «единогласно», «какая-то пожилая
женщина закричала из зала: “Неправильно! Не единогласно. Я голосовала против…”
Сергей Сергеевич сначала сделал вид, что не слышит, но она приблизилась к
сцене, и он вынужденно спустился к ней. Она горячо ему что-то втолковывала. Он
нагибался к ней, оправдывался. – Кто это? – спрашивали кругом. Аллилуева. –
Писательница? – Да, реабилитированная. Из той семьи…» Это была Анна Сергеевна
Аллилуева, сестра Надежды Сергеевны. Свояченица Сталина. После тюрьмы, Анна
Сергеевна опубликовала книжку воспоминаний, и ее приняли в Союз писателей.
Борис Леонидович в
отчаянии, ответа на его обращение все нет, ему кажется, что все потеряно - Я пропал, как зверь в загоне, Где-то люди,
воля, свет, А за мною шум погони, Мне на волю хода нет… ‹…›
11 февраля 1959 года
его (стихотворение) под «политическим», и я бы сказал, провокационным заголовком
«Нобелевская премия», опубликовала консервативная лондонская газета «Дейли
мейл». Совсем было сошедший на нет скандал в начале 1959 года разгорелся с
новой силой, на сей раз уже с участием отца. В одном из своих выступлений он
даже назвал Пастернака «паршивой овцой», заведшейся в советском здоровом стаде.
27 февраля 1959 года
на Президиуме ЦК Суслов докладывал «О Пастернаке Б. Л.» Председательствовал
отец. Кроме Суслова выступили Микоян, Хрущев, Фурцева, Шелепин и специально
приглашенный на заседание Генеральный прокурор СССР Руденко. Ему поручили
сделать Пастернаку «предупреждение от прокурора…», постращать его, чтобы
прекратил «враждебную работу». Руденко не спешил, вызвал к себе Пастернака
только 14 марта, тот повинился в неосторожности и «осудил эти свои действия». В
отчете о беседе Руденко отметил, что «на допросе Пастернак вел себя трусливо.
Мне кажется, что он сделает необходимые выводы…» Ничего удивительного и ничего
предосудительного в таком поведении я не нахожу. Пастернак – поэт, а не борец с
режимом, к тому же человек по натуре ранимый.
На этом дело
Пастернака окончательно закрыли. Летом 1960 года поэт Борис Леонидович
Пастернак умер от рака легких. 1 июля его похоронили на кладбище подмосковного
писательского поселка Переделкино. Хоронила его вся фрондирующая литературная
Москва. Его «Доктор Живаго» стал политическим символом эпохи, наряду с
«секретным докладом» Хрущева и «Архипелагом ГУЛАГ» Александра Солженицына.»
Комментариев нет:
Отправить комментарий