И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще…
У Гумилева
нет ни могилы и даже точной даты смерти. И точного места смерти.
В ночь на
26 августа 1921 года в Ковалевском лесу, в районе Ржевского полигона, у изгиба
реки Лубьи, сотрудники ВЧК расстреляли 57 осуждённых по сфабрикованному
Таганцевскому делу.
Среди
казнённых был поэт Николай Гумилёв.
Ему было 35 лет.
...
Я закрыл
Илиаду и сел у окна,
На губах
трепетало последнее слово,
Что-то ярко
светило – фонарь иль луна,
И
медлительно двигалась тень часового.
Я так часто
бросал испытующий взор
И так много
встречал отвечающих взоров,
Одиссеев во
мгле пароходных контор,
Агамемнонов
между трактирных маркеров.
Так, в
далекой Сибири, где плачет пурга,
Застывают в
серебряных льдах мастодонты,
Их глухая
тоска там колышет снега,
Красной
кровью – ведь их – зажжены горизонты.
Я печален
от книги, томлюсь от луны,
Может быть,
мне совсем и не надо героя,
Вот идут по
аллее, так странно нежны,
Гимназист с
гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.
Николай
Гумилёв
1911
* * *
Ещё не раз
Вы вспомните меня
И весь мой
мир, волнующий и странный,
Нелепый мир
из песен и огня,
Но меж
других единый необманный.
Он мог
стать Вашим тоже, и не стал,
Его Вам
было мало или много,
Должно быть
плохо я стихи писал
И Вас
неправедно просил у Бога.
Но каждый
раз Вы склонитесь без сил
И скажете:
«Я вспоминать не смею,
Ведь мир
иной меня обворожил
Простой и
грубой прелестью своею».
Николай
Гумилёв
1917
___________________________________________
«Крылатая
душа, странствующий рыцарь, аристократический бродяга — он был влюблен во все
эпохи, страны, профессии и положения, где человеческая душа расцветает в
дерзкой героической красоте... Он писал стихи, насыщенные терпкой прелестью,
обвеянные ароматами высоких гор, жарких пустынь, дальних морей и редких
цветов».
Александр
Куприн
____________________________________________
«Он был
удивительно молод душой, а может быть и умом. Он всегда мне казался ребёнком.
Было что-то ребяческое в его под машинку стриженой голове, в его выправке,
скорее гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении
Африкой, войной, наконец — в напускной важности, которая так меня удивила при
первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не
спохватывался и не натягивал её на себя сызнова. Изображать взрослого ему
нравилось, как всем детям. Он любил играть в «мэтра», в литературное начальство
своих «гумилят», то есть маленьких поэтов и поэтесс, его окружавших.
Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций о поэтике, он играл
с нею в жмурки — в самом буквальном, а не в переносном смысле слова. Я раза два
это видел. Гумилёв был тогда похож на славного пятиклассника, который
разыгрался с приготовишками. Было забавно видеть, как через полчаса после этого
он, играя в большого, степенно беседовал с А. Ф. Кони».
«В среду
3-го августа мне предстояло уехать. Вечером накануне отъезда пошел я проститься
кое с кем из соседей по «Дому Искусств». Уже часов в десять постучался к
Гумилёву. Он был дома, отдыхал после лекции.
Мы были в
хороших отношениях, но короткости между нами не было. И вот, как два с
половиной года тому назад меня удивил слишком официальный прием со стороны
Гумилёва, так теперь я не знал, чему приписать необычайную живость, с которой
он обрадовался моему приходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как
будто бы и вообще несвойственную. Мне нужно было еще зайти к баронессе В. И.
Икскуль, жившей этажом ниже. Но каждый раз, как я подымался уйти, Гумилёв
начинал упрашивать: «Посидите еще». Так я и не попал к Варваре Ивановне,
просидев у Гумилёва часов до двух ночи. Он был на редкость весел. Говорил
много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании
в царскосельском лазарете, о государыне Александре Феодоровне и великих
княжнах. Потом Гумилёв стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго –
«по крайней мере до девяноста лет». Он все повторял:
–
Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше.
До тех пор
собирался написать кипу книг. Упрекал меня:
– Вот, мы
однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет моложе. Это все потому,
что я люблю молодежь. Я со своими студистками в жмурки играю – и сегодня играл.
И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пять лет скиснете.
И он,
хохоча, показывал, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги, и как
он будет выступать «молодцом».
Прощаясь, я
попросил разрешения принести ему на следующий день кое-какие вещи на
сохранение. Когда наутро, в условленный час, я с вещами подошел к дверям
Гумилёва, мне на стук никто не ответил. В столовой служитель Ефим сообщил мне,
что ночью Гумилёва арестовали и увезли».
Владислав
Ходасевич
«Некрополь»
* * *
«Об аресте
Николая Степановича я узнала на похоронах Блока. <...> О смерти Николая
Степановича я узнала (прочла в газете на вокзале) 1 сентября в Царском Селе,
где я жила (против дома Китаевой) в полубольнице, полусанатории и была так
слаба, что ни разу не пошла в парк. 15 сентября я написала «Заплаканная осень,
как вдова…» В это лето горели леса под Петербургом – улицы были полны пахучим
желтым дымом… Я, приехав из Ц. С., пошла (тогда все ходили пешком) в Мраморный
к Шилейко (через Марсово поле) – он плакал…»
Анна Ахматова
Из
«Записных книжек»
* * *
«Недавно до
меня дошёл сентиментальный рассказ Чуковского о роли Горького в попытках спасти
Гумилёва. По его словам, Горький моментально рванулся в Москву к Ленину, а по
возвращению в Ленинград с приказом освободить Гумилёва узнал, что Гумилёв уже
расстрелян.
От горя у
Горького сделалось кровохарканье.
На случай,
если Чуковский или его слушатели написали эту брехню, цель которой — обелить
Горького, сообщаю со слов Ахматовой, Оцупа и многих других, которые были тогда
в Петербурге, что Горький, оповещённый об аресте Гумилёва Оцупом, обещал что-то
сделать, но ничего не сделал. В Москву он не ездил. Никакого приказа об
освобождении от Ленина не было...».
Надежда
Мандельштам
«Воспоминания.
Вторая книга»
* * *
Из
воспоминаний Георгия Иванова:
«Был не
жаркий, только теплый, только солнечный август 1921 года. Гумилёв вернулся в
Петербург из путешествия по югу России. Он ходил по городу загорелый,
поздоровевший и очень довольный. В его жизни — он говорил — наступила
счастливая полоса: вот и поездка в Крым, устроившаяся фантастически-случайно,
была прекрасна, и новая квартира, которую нашел Гумилёв, очень ему нравилась, и
погода — «посмотрите, что за погода!».
Литературные
дела тоже его радовали. Был «нэп», появилось много издательств — одно покупало
собрание стихов Гумилёва, другое выпускало его статьи и прозу. «Огненный столп»
был в печати. На днях из Москвы должны были приехать актеры, чтобы ставить
«Гондлу». Это Гумилёву было особенно приятно. С постановкой на сцене пьесы его
имя проникало в новые слои публики, его влияние расширялось. Вообще влияние
Гумилёва, его известность росли на глазах. Все больше становилось у него
поклонников и учеников, все чаще его имя, как равное, противопоставлялось имени
Блока.
С
уверенностью могу сказать, что ничто или почти ничто не омрачало этих —
последних — дней Гумилёва. Он был здоров, полон надежд и планов, материально и
душевно все складывалось для него именно так, как ему хотелось. Это ощущение
полноты жизни, расцвета, зрелости сказалось и в заглавии, которое он тогда
придумал для своей будущей книги: «По середине странствия земного».
Прибавлю,
что в эти теплые, ясные августовские дни Гумилёв был влюблен — и это была
счастливая любовь…»
Svetlana
Kroz
Комментариев нет:
Отправить комментарий